Срочный заказ!     Гарантии    Как оплатить?     Наши цены

Все виды студенческих работ: дипломные, курсовые, контрольные, рефераты...
Магазин готовых работ: высылаем заказ не позднее 30 мин. после подтверждения оплаты



звоните (812) 927-5462
пишите zakaz@best-students.ru
Обработка заказов -
ежедневно с 9-00 до 22-00
по московскому времени

ИСКАТЬ ГОТОВУЮ РАБОТУ:

ЗАКАЗАТЬ РАБОТУ:

 
 
 


Дипломные - 2000 руб.

Курсовые - 500 руб.

Рефераты - 350 руб.

Контрольные - 350 руб.









заказать дипломную

заказать курсовую

заказать контрольную

заказать реферат


В помощь студенту

Конспекты лекций

Методички

Учебники для вузов



Учебники для вузов:

Введение в судебную лингвистику


 


Содержание работы:

Александров А.С.
А 46 Введение в судебную лингвистику. — Нижний Новгород: Ни
жегородская правовая академия, 2003. — 420 с.
ISBN 5826300396
В монографии изложены основы психолингвистической теории права (право^текст), разработанной автором. Данная теория сочетает в себе элементы психологической теории права Л. Петражицкого, а также критических правовых исследований (CLS) — одного из набирающих силу течений в философии права.
Автор дает комментарий норм УПК РФ, регулирующих судебное разбирательство по уголовному делу. Основное внимание уделяется судебному следствию. В том числе толкуются новеллы, касающиеся проведения прямого и перекрестного допроса, а также прочих судебных действий.
Монография является первым в России трудом по судебной лингвистике («Forensic Linguistics») — одному из научных направлений, интенсивно развиваемых в крупных университетских центрах Европы и Америки (Бирмингенский университет). Впервые в отечественной науке автор рассматривает сущность судебной истины, судебного доказательства в свете теории аргументации и риторики. Даны практические рекомендации по тактике и техникам представления и исследования доказательств в судебном заседании, аргументированию, психолингвистическому воздействию на аудиторию и другим проблемам судебной речедеятельности.
Работа адресуется как ученымтеоретикам, так и практическим работникам: государственным обвинителям и адвокатам, осуществляющим судоговорение в суде.
Автор будет благодарен за отзывы на свой текст. Адрес email: alteiquel@!and.ru.
Рецензенты: Губаева Тамара Владимировна — профессор, доктор юридических наук, кандидат филологических наук;
Малков Виктор Павлович — профессор, доктор юридических наук, заслуженный деятель науки РФ; Ковтун Николай Николаевич — доцент, доктор юридических наук.
ISBN 5826300396
© Нижегородская правовая академия, 2003 © А.С. Александров, 2003
Введение
«Анархист подобен секретному агенту, который
играет в разумные.игры для того, чтобы
подорвать авторитет самого Разума, Истины,
Честности, Справедливости и т. п.»
П. Фейерабенд.
«Преимущественное положение в обществе
имеет тот речедеятель, который выводит
в оборот речи новую фактуру
и развертывает новые правила речевого этоса,
соответствующие этой фактуре».
Ю.В. Рождественский.
Эта книжка первоначально задумывалась, как прикладное исследование технической — речевой стороны — такого рода деятельности юристов, как представление и исследование доказательств в уголовном суде. Однако, по мере разработки данной темы передо мной встали проблемы методологического, мировоззренческого и идеологического порядка. Выработанные советской теорией доказывания понятия оказались «неудобными» для объяснения речевой природы судебного аргументирования и новых техник представления и исследования доказательств, предусмотренных УПК РФ. Стало понятном, что недооценка как речевого фактора в доказывании, так и языкового — в правопонимании, не были случайными в отечественной науке, а глубокозакономерными. Они составляли неотъемлемую часть парадигмы научного познания в условиях господства следственной идеологии.
Значит, нужна смена познавательной парадигмы в науке, смена методологии. Этой проблеме посвящена общая часть моей работы. В поисках ответов на старые для процессуальной науки вопросы: каковы цель, средства, природа доказывания и пр., мне пришлось обратиться к философии и лингвистике. Вполне осознавая свой дилетантизм в языковедении и эпистемологии, я попытался компенсировать их решительностью и желанием идти до конца в разработке генеральной идеи о том, что в основе «всего юридического» лежат язык и речь. Наверное, мне не удалось избежать крайностей. Но, как говорил Мао Цзедун: «Не перегнешь — не выпрямишь».
Обращение к проблемам философии права было для меня делом вынужденным и, конечно, новым, сопряженным с большими трудностями; но это было необходимо для разработки новой теории судебных доказательств.
Исходным моментом в моих рассуждениях о праве явилось предположение о его языковой природе. Нельзя сказать, что связь права с языком ранее не была замечаема юристами. Но радикальные выводы, объясняющие сущность права, судебного доказывания и судебной истины, именно с лингвистической позиции, помоему, еще никто не делал.
Реализация замысла работы весьма удачно совпала со сменой законодательства. Появился повод для того, чтобы со всей определенностью
заявить о необходимости пересмотра взглядов на доказывание, доказательства, судебную истину. Нормативистские подпорки советской юридической теории рухнули — место для смыслопроизводства оказалось свободным.
Смена уголовнопроцессуального законодательства создала новую текстовую реальность в сфере уголовного судопроизводства. Затянувшийся переходный период к состязательному правосудию завершился. И теперь можно с уверенностью сказать, что судебное разбирательство в российском уголовном процессе, действительно, построено на началах состязательности, равенства сторон, гласности, непосредственности, устности.
Более того, можно констатировать, что в стадию судебного разбирательства заложена новая идеология, новые мировоззренческие идеи, юридические ценности.
Таким образом, формальных препятствий для того, чтобы пересмотреть постулаты советской теории доказательств, не осталось. Прежде всего я атаковал ее мировоззренческую основу — теорию познания (т. н. теорию отражения) диалектического материализма. Отказался от концепции объективной истины, разработанной идеологами советского процессуального права. Вместо этого я попытался сформировать новую концепцию — судебной истины. В свою очередь, это повлекло за собой перемену взглядов на все остальные концепты процессуальной науки. Пришлось бороться со многими устоявшимися стереотипами, которые определяют способ смыслопроизводства в отечественной юридической науке. Их разделял и я сам. Когдато.
Наука уголовного процесса являлась до сего времени, является и сейчас — исключительно наукой юридической. В ее изучении применяются исключительно юридические методы, она имеет исключительно юридическое содержание. Больше того, наука уголовного процесса совпадает с уголовнопроцессуальной догматикой. Однако, как заметил А.С. Тагер, даже самым полным образом развитая процессуальная догматика не в состоянии разрешить задач, стоящих перед процессуалистами, стремящимися к действительному реформированию законодательства и ищущими научнообоснованного базиса для своих построений и предложений1.
Следовательно, наука об уголовном судопроизводстве, не ограничиваясь, как сейчас, объектом своего изучения текстом закона и его толкованием, должна расширить базу своего изучения, приступив к исследованию реальных явлений уголовного процесса2.
К настоящему времени я убежден, что, оставаясь на собственно юридической почве, нельзя объяснить сущность уголовнопроцессуального права, сущность уголовного правосудия, природу доказывания по уголовным делам. Между тем, традиционная методология в области юриспруденции носила именно такой характер: анализировался юридический смысл, но оставлялся за скобками вопрос о языковом носителе смысла. При этом Тагер А.С. О п р е д м е т е и п р е д е л а х н а у к и об у г о л о в н о м с у д е // П р а в о и жизнь. — 1924.— Кн. 1. —С. 51. 2 Тагер А.С. У к а з . соч. — С. 51, 52.
4
почемуто не задается вопрос: как, вообще, становится возможным данное юридическое предписание; каково реальное бытие нормы права?
Далее, для того, чтобы определять в суде, что истина и что ложь, что справедливо и что несправедливо — надо предварительно условиться о критериях различения лжи/истины, справедливости/несправедливости. Откуда они берутся?
Споря о юридических сущностях, правоведы забывают, что спорят о словах. «Сталкивая друг с другом пустые общие словеса, они говорят лишь сами о себе»1. Но кроется ли за облаками словесной пыли нечто?
Или в этой словесной завесе и есть суть юриспруденции? Если это так, то тогда, конечно, догматическое изучение текста действующего закона всегда будет единственной функцией уголовнопроцессуальной науки. Впрочем, наше время переоценки привычных взглядов и привычных ценностей изрядно подточило доверие к постулатам «наивного», по выражению Л. Петражицкого, юридического позитивизма. Становится очевидным, что процессуальная догматика перестает быть достаточной в судебной области, не будучи в состоянии разрешить всех стоящих перед юриспруденцией задач. Ведь вопрос о ценнности права, правосудия есть вопрос о цене, которую общество готово платить за поддержание порядка юридическими средствами. В гражданском обществе ответ юристов на указанный вопрос должен быть убедительным, его нужно аргументировать. В противном случае — колеблется вера в юридический мир, справедливость правосудия; правовой порядок потрясается в его основаниях.
В эпоху критического пересмотра научного багажа, оставшегося в наследство от советской эпохи, процессуальная догматика недостаточна для решения задач в области уголовного процесса; задач какдеконструктивистского, так и конструктивистского характера. Уголовнопроцессуальная наука должна перестать быть замкнутой пределами догмы позитивного права; отказаться от апологетики, основанной единственно на авторитете текста действующего закона и его официального толкования, но стать наукой, объясняющей, критической; аналитический дискурс должен иметь пафос стилеобразования.
Время бросает вызов нам — юристам: необходимы новые идеи, объясняющие природу права и правосудия. Прогрессивное развитие страны требует того, чтобы Власть обходилась с обществом не с позиции силы, а объяснялась, говорила, опираясь на здравый смысл, используя в полной мере речевое воздействие на аудиторию — население. Отсюда и новое понимание права — не как действующего закона с раз и навсегда установленным смыслом, а как дискурса, текста, т. е. совокупности самопроизводных, сменяющих друг друга, конкурирующих друг с другом речевых практик, опосредующих, легитимизирующих применение насилия в обществе. Уголовное правосудие — это составная часть такого юридического дискурса. Значимость дискурса уголовного суда для общества заключается в самом факте существования определенного жанра речедеятельности, в котором разыгрывается представление Истины Преступления и Наказания, Делез Ж., Гваттари Ф. Ч т о такое ф и л о с о ф и я . — С П б . , 1 9 9 8 . — С. 41.
5
Истины Преступника. Таким образом происходит оправдание существующей репрессивной практики поддержания системы запретов.
Научный аналитический дискурс следует рассматривать, с одной стороны, как систему апологетики, опирающейся на риторику, с другой стороны, как речевую практику, в которой поощряется возникновение новых стилей по изобретению смысла. Наука об уголовном судопроизводстве, не ограничиваясь, как сейчас, объектом своего изучения текстом закона и его догматическим толкованием, должна расширить базу своего изучения, приступив к исследованию реальных явлений уголовного процесса, таких, как речь, язык, текст, аргументация, психология речевой коммуникации в уголовном суде. Рядом с формальнодогматическим изучением закона должны вырасти новые — синтетические отрасли знания: уголовнопроцессуальная социология, психология, техника, политика. Самостоятельной ветвью юридического учения об уголовном судопроизводстве должна быть философия процессуального права: ее задачей, в первую очередь, должно быть исследование сущности процессуального права и судопроизводства в целом. В качестве такого рода интегрированного научного направления мы предлагаем судебную лингвистику1. Комплекс языковых явлений, изучаемых ею, находится на стыке лингвистики, риторики, юриспруденции, психологии, теории аргументации, психоанализа и ряда других наук.
Судебная лингвистика — это юридическая наука, которая непосредственно примыкает к, так называемому, «судебному праву».
Почему «судебная»? Потому, что эта наука имеет предметом своего исследования судоговорение, судебный дискурс. Именно судебный дискурс мы ставим в центр правовой проблематики. Это обусловлено нашей трактовкой права как права=текста. Судебный дискурс — это единственный возможный модус бытия права=текста. Поэтому основу науки «судебная лингвистика» составляют учение о юридическом дискурсе и Тексте= Праве.
Вторая составляющая названия этой науки — «лингвистика». Она указывает на определенный (лингвистический) способ видения правовых, судебных фактов. Лингвистика, будучи одной из самых развитых гуманитарных наук, дает юристу совершенно новый, необычный взгляд на судебноправовые явления и приемы их изучения. Исследование пограничных, может быть, и маргинальных явлений, — помоему, занятие не только захватывающе интересное, но и продуктивное: именно в них кроется ключ к разрешению вечных процессуальных проблем.
Судебная лингвистика — это продукт развития правовой науки на постмодернистском этапе. Она расположена ad marginem правоведения и ряда других наук. Посредством этой науки происходит выход юридического знания в широкий контекст современного гуманитарного знания.
1 С начала 9 0 - х годов «Forensic Linguistics» интенсивно развивается в ряде университетов Е в р о п ы и Америки. М ы несколько шире, чем н а ш и з а р у б е ж н ы е коллеги, формулируем п р е д м е т данной науки: за счет включения в н е г о философской, методологической проблематики.
6
В данной работе я наметил несколько идей относительно речевого аппарата уголовного судопроизводства, грамматики и риторики права. При этом ключевым для меня стали понятия Языка, Текста и Дискурса. Через них я попытался объяснить природу процессуального права, форм судопроизводства, способов производства судебной истины.
Ницше показал, что существует история Субъекта, точно так же, как существует история Разума. Поэтому бессмысленно обращаться к некоему основополагающему и начальному акту рационалистического субъекта. Следовательно, — рушится привычная для современного процессуалиста познавательная схема «субъект—объект», где логосу отводится роль орудия познания. Отвергая логоцентризм, Ж. Деррида, Ж. Делез, М. Фуко, Р. Барт и др. создали новую дискурсивность. Ключевыми моментами ее стали критика понятий субъекта, объективной реальности, как референта, логоса, как инструмента познания.
Разделяя этот критический подход, я утверждаю, что представление о познании, как отражении (тем более, зеркальном), в сознании субъекта объективной реальности, неполно, поскольку не учитывает языковой характер познания. Напротив, объективность, на наш взгляд, состоит в языке, языковом опыте. Первичен язык, вторична внетекстовая реальность.
Выбранная нами модель познания максимально удалена от постулатов классической метафизики. Мы исходим из фундаментальной заинтересованности познания, осуществляющегося как событие воли и вызывающего — через фальсификацию — эффект истины1. Язык говорит каждым из судебных речедеятелей. Поэтому язык говорит уголовным судопроизводством. Само же уголовнопроцессуальное право возникло из правил, которые вырабатывались в ходе развития речедеятельности в обществе. Нормативность производна от грамматичности.
Что есть судебная истина — как не то, что люди (аудитория) готовы признать за истинное в данной дискурсивной формации? Что есть уголовное судопроизводство — как не устройство, аппарат, производящий знаки — текстуру? Текст, в котором сцепление означающих в некие образования, имеющие смысл, подчинено дискурсивным закономерностям, которые можно, скорее, признать жанровыми, чем какими бы то ни было другими. Например, связи референта, как реального, со знаком.
На мой взгляд, игра означающих, комбинаторика смыслов в тексте=праве, в конечном итоге, подчинена функции социализации, упорядочения языка. Язык говорит. Поэтому уголовное судопроизводство можно рассматривать как механизм переработки человеческого материала по определенным правилам речедеятельности. Эти правила определяют, кто имеет право изрекать Истину, кто имеет право говорить, задавать вопросы, правила диалога и пр.
Что стоит за усложнением обрядовой стороны применения уголовной репрессии? Что двигало развитием уголовнопроцессуальных порядков и форм? Социальноэкономические изменения? Отчасти, да. Но не только и не столько. А, может быть, более важны изменения в языке, речи?
См.: Фуко М. В о л я к истине: по ту с т о р о н у знания, в л а с т и и сексуальности: Р а б о т ы разных л е т . — М., 1996. — С. 346.
7
Мы попытались выяснить основания судебной истины, правосудия, проследить этапы становления стандартов истины в русском уголовном
судопроизводстве.
Обусловлены ли они развитием речевой деятельности русского языка? Полагаем, что да. Генезис стандартов судебной истины увязывается нами со сменой дискурсивных формаций, диспозитивов доказывания, то есть совокупности дискурсивных практик, на которых строились техники доказывания, речевые отношения властизнания между участниками разговора, судебной речи. Общее развитие национального языка, судебной речи, речевых жанров и пр. образовывают поле узнавания, проявления истины преступления и преступника.
Мы стремились показать историчность, относительность самого понятия судебной истины, зависимость его от тех лингвистических схем, которыми оперируют речедеятели в рамках определенной дискурсивной формации. Тот или иной способ «познания» (или всетаки «производства»?) «истины» преступления и преступника в суде, безусловно, в конечном счете, определяется потребностями общества в защите от социальноопасных явлений. И то, и другое находят выражение в определенном состоянии дискурса, как совокупности речевых практик, диалогов, письма, которое и делает возможным именно такой способ познания истины в суде, именно такую истину, именно такой способ реализации осуществляемой Властью репрессии в обществе и именно такую форму легализа ее. Взаимно переплетаясь, воля к власти и воля к истине сопровождают судебный дискурс — речедеятельность, в которой явлены и тенденция к управлению порядком, и подрыв его. Юридической науке совсем не обязательно для развития своего знания делать многозначительные ссылки на социальноэкономические, политические, биологические, психические и пр. «реальности». Ей достаточно дискурса. Не больше, но и никак не меньше. Ибо в уголовном судопроизводстве нет ничего, кроме текста и речи. Юридическая реальность дискурсивна. Отбросив постулат советской юридической науки о детерминирующей роли социальноэкономического базиса в отношении права, мы заново занялись поисками онтологических оснований права и правосудия. Эти поиски привели к словам, к тексту.
Право — это текст, т. е. нечто, артикулированное языком. Судебная истина вся в словах. Язык заставляет нас проговаривать «истину», признаваемую таковой нашими слушателями. В отсутствие языка, речи сама постановка вопроса об истине невозможна. Доказывание в суде по своей природе риторично. Уголовное судопроизводство есть языковый либидиальный аппарат, посредством которого происходит проговаривание насилия, необходимого для поддержания порядка в обществе.
Все эти утверждения могут показаться комуто банальными. Действительно, не я первый, усомнившийся в юридических аксиомах и пытающийся выявить реальное право вне его априорной нормативности. Не я первый, обративший внимание на первичность слова по отношению к миру права. Исследования языковой проблематики имеют в отечественной юридической науке глубокие корни. В теории права прошлого века следует отме8
тить значительные достижения в этом плане Л.И. Петражицкого, В.Д. Каткова, Н.А. Гредескула и ряда других писателей.
Среди современных ученыхюристов, занимавшихся изучением различных сторон отношения права, закона и языка, следует назвать В.К. Бабаева, В.М. Баранова, Н.А. Власенко, И.Н. Грязина, Т.В. Губаеву, Т. Д. Зражевскую, Л.М. Карнозову, Д.А. Керимова, В.П. Малкова, Л.А. Морозову, А.С. Пиголкина, В.М. Савицкого, А.Ф.Черданцева и др. Важный вклад в понимание языковых аспектов русского права, судебной речи внесли лингвисты Н.Д. Голев, Ю.В. Рождественский, В.М. Живов, А.А Леонтьев, Н.Н. Ивакина, А.К. Соболева, Н.В. Крылова, СП. Хижняк, А.А. Ушаков, П.Я. Черных и др.
В какойто мере мне хотелось бы продолжить критическую традицию психологической теории права и, наверное, школы ПашуканисаСтучки при создании своей психолингвистической теории уголовного судопроизводства1.
В работе сделана попытка осмыслить результаты ранее проведенных исследований лингвоюридической направленности в постмодернистском освещении. При этом я использовал ряд положений современной англоамериканской школы критических правовых исследований (CLS). Мне близки взгляды представителей этой современной школы философии права. У них я взял многие идеи и главное — пафос критического настроя к общепринятым представлениям о праве.
Обращение к языку в поисках основ юридического мироздания стало для меня определяющим. Это главное. Критическое отношение к юридическому нормативизму, догматизму, действующему законодательству вообще — это уже производно. Признание отсутствия иных обоснований «объективности» — самости — юридического мира (правопорядка), кроме как языкового, есть мировоззренческий принцип. «Мы больше не верим тому, что истина остается истиной, если снимают с нее покров; мы достаточно жили, чтобы верить этому. Теперь для нас дело приличия — не видеть обнаженным, не при всем присутствовать, не все хотеть понимать и «знать». нужно храбро оставаться у поверхности, у складки, у кожи, поклоняться иллюзии, верить в формы, звуки, слова.»2.
Постулирование языка как первоосновы — вот в чем суть. На этом строится аргументация, поиск нового стиля, как изобретения аргументации. В общемто я даже не предлагаю «методологию» в общепринятом смысле. Есть «языковой» образ видения юридических явлений, и это — все. Все сгодится («anything goes») для того, чтобы выскоблить до дня уголовнопроцессуальные понятия, деконструировать тексты, ставшие набором общих мест для аргументации современных процессуалистов. Я хотел показать изнанку процесса формирования юридических ценностей, проследить, как появились выражения, ставшие непререкаемыми. Они, ведь, есть не что иное, как риторические фигуры. Понятия, ставшие возможными при
Вероятно, моя роль сводится единственно ктому, чтобы дать комментарий к ранее с д е л а н н о м у комментарию—комментария—комментария — . . . . Н о н е с в о д и т с я л и к этому научное творчество: комментирование текста?
Ницше Ф. В е с е л а я н а у к а / П р е д и с л о в и е ко в т о р о м у изданию: Соч.: В 2 - х томах. — М, Т.1.—с.491.
9
определенном уровне развития речи. Следует деконструировать основания уголовнопроцессуальной науки, подвергнуть испытанию на слом юридические конструкции.
Таким образом, в области методологии следует забыть о «методологии». Прежде всего, речь идет о преследующей подобно, проклятию, отечественную теорию права — советскую методологию диалектического материализма. Отказаться от признания в качестве доминирующей любых форм детерминации «права», кроме языковой, отбросить бредни о «естественном праве», «божественном праве», праве, как мере свободы, и пр., и сохранять спокойствие при встрече в несправедливостью мира, которую мы не в силах изменить. Мы пришли в этот мир не изменять его, а комментировать текст.
Впрочем, как ни увлекательны занятия по потрясению научных основ; по созданию языковой теории права, теории судебного доказательственного права, я постарался не упустить и прагматический аспект употребления судебного дискурса, т. е. анализ стратегий, тактик; обобщение техник судебного доказывания, судоговорения в состязательном суде.
Во всяком случае, прагматический пафос имеет место в последующих двух частях данной работы. Цель, которую я преследовал в них, состоит в выработке понятия судебного доказательства и доказывания, которые соответствовали бы новому уголовнопроцессуальному законодательству и практике судоговорения в условиях состязательности. Я попытался дать определение стратегиям и тактикам судебного доказывания; выработать новые (вернее — напомнить о хорошо забытых) техники доказывания, из которых складывается состязательное искусство судоговорения; теоретически осмыслить их.
Как известно, большое внимание уделяли речевой стороне судебного доказывания А.Ф. Кони, С.А. Андреевский, В.Д. Спасович, Л.Е. Владимиров, П.И. Сергеич и др.
Отдельные аспекты речевой стороны судебного доказывания исследовали Л.Е. Ароцкер, Р . Г . Домбровский, Н.Н. Ковтун, Н.П. Кириллова, Ю.В. Кореневский, Ф.М. Кудин, А.Ф. Лубин, П.А. Лупинская, Н.Н. Мельник, Т.Н. Москалькова, РД. Рахунов, А.Р Ратинов, А.Л. Ривлин, И.Л. Петрухин, С.К. Питерцев, А.А. Степанов, С.А. Пашин, Н.И. Порубов, М.С. Строгович, С.А. Шейфер, А.Л. Цыпкин, А.А. Эйсман и другие1. Однако, в целом, советская теория доказательств была призвана идеологически оправдывать ее инквизиционный порядок доказывания. Вполне естественным для нее был взгляд, что судебное следствие — судоговорение — есть продолжение предварительного следствия. Соответственно, различие между судебным доказыванием и доказыванием на досудебной подготовке не проводилось. Значение речи, живого слова в понятии судебного доказательства, в формировании судебной истины недооценивалось. Особенно это касается криминалистической литературы, посвященной проблемам теории доказательств. Советская криОсобый интерес представляют последние исследования Н.П. Кирилловой, С.К. Питерцева, А.А.Степанова, посвященные тактике судебного следствия. См.: Руководство д л я г о с у д а р с т в е н н ы х обвинителей. Криминалистический аспект деятельности. — Часть 1, —СПб., 1998.
10
миналистика (и постсоветская — пока тоже) разрабатывала техники доказывания применительно к предварительному расследованию. Свою естественнонаучную методику (по сути — частную для гуманитарного знания) криминалистическая наука распространила на речевое познание и в том числе — на судебное доказывание. Концепт научной (абсолютной) истины был навязан в качестве методологии всему доказательственному праву.
Даже авторы, избравшие психолигвистический подход к исследованию доказывания, основной упор делали на исследование фактора речи в условиях предварительного следствия, исходили из естественнонаучных представлений о природе юридического познания1.
Несмотря на определенный задел, созданный многими поколениями российских исследователей, глубокого изучения проблема судебного доказывания в условиях состязательности, особенно в суде присяжных, в науке пока не получила. Поэтому необходимо, осмыслив в контексте нового УПК имеющийся опыт, пересмотреть некоторые устаревшие теоретические стереотипы; исследовать реальные психолингвистические феномены судебного доказывания; проанализировать техники, тактики и стратегии представления и исследования доказательств в суде, судебную аргументацию.
Необходимость комплексного и всестороннего осмысления этих вопросов требует создания нового целостного теоретического учения о различных сторонах уголовнопроцессуального судопроизводства, основанного на теории риторики, в также лингвистике, психологии, психоанализе.
На мой взгляд, на первый план в понимании судебного доказывания выходит представление доказательств и аргументация. В связи с фактором «внутреннего убеждения» судьи (совести), который оказывается решающим при оценке доказательств сточки зрения их допустимости, относимости, достоверности и достаточности, актуализируется понимание доказательств, как средств убеждения.
Большое внимание в настоящей работе было уделено психолингвистическому аспекту представления доказательств сторонами в суде. Были рассмотрены основные техники доказывания. В первую очередь, — судебный допрос свидетелей, экспертов, потерпевших и подсудимых, а также и других лиц сторонами. Полагаем, что перекрестный и прямой допрос — основные техники по производству судебной истины. На технике судебного допроса построены и другие судебные действия по представлению доказательств сторонами — очная ставка, опознание, освидетельствование, эсперимент.
На протяжении нескольких лет мною совместно в группой студентов проводились эмпирические исследования практики судоговорения в различных регионах России — Иванове, РостовенаДону, Ставрополе, Н. Новгороде. Их результаты нашли отражение в работе и в какойто мере дают представление о современной практике судоговорения.
Надеюсь, что те или иные части (а, может, и книга в целом) привлекут внимание как теоретиков права и ученыхпроцессуалистов, так и практикующих юристов.
См., например: Леонтьев А.А., ШахнаровичА.М., БатовВ.И. Речь в криминалистике и судебной психологии. — М., 1977. — С. 40—45.
11
Часть 1. Язык и уголовнопроцессуальное право
Глава 1. О законологии
«Всякое размышление о правовой материи
начинается с некоторых предположений
относительно языка».
В.Д. Катков.
«Язык, слово — это почти все
в человеческой жизни».
М.М. Бахтин.
1. Исходное рассуждение о языке и праве
Мир права — это слово. Юридическая реальность дана нам словами в виде текста. «Восприятие дает нам при изучении законов ряд звуков или знаков; содержание и смысл в эти звуки или письменные знаки вкладываем мы»1.
Нет ничего «реального» в «праве», кроме языка, артикулированного в тексте. Нет иного способа бытия «права», кроме дискурсивного. Уголовное судопроизводство, суть которого воплощена в порядке судоговорения, и есть действительное и разумное уголовнопроцессуальное право.
Нет «субъекта, познающего» «право», — есть дискурсивные функции, формирующиеся и реализующиеся в дискурсивной формации, в семиосфере, т. е. в языковом поле отношений речедеятелей по поводу властизнания.
Как можно помыслить право, если не через язык? Но что есть мышление, как не речевая деятельность? «Само понимание существенным образом связано с языком»2.
Познание «права» — суть прочтение, интерпретация текста закона. Именно сам процесс прочтения, перевода3, интерпретации, толкования (через актуализацию значимых для субъекта ожиданий, устойчивых лингвопсихических моделей; подключение кодов и субкодов культуры) и есть способ явления права в тексте уголовного дела.
1 См.: КалжовВД К а н а л и з у основных понятий юриспруденции,— Харьков, 1903.— С. 54.
2 Гадамер Х.Г. И с т и н а и м е т о д : Основы философской герменевтики.—М., 1988.—С. 460.
3 По словам ЮМ. Л о т м а н а , элементарный акт м ы ш л е н и я есть п е р е в о д .
См.: Лотман Ю.М. В н у т р и м ы с л я щ и х миров. Ч е л о в е к — т е к с т — с е м и о с ф е р а — и с т о
рия.—М., 1 9 9 9 . —С. 1 9 3 .
«Понимание и истолкование есть по сути одно и то же». — замечает по этому поводу и Х . - Г . Гадамер.
См.: Гадамер Х.Г. У к а з . соч. — С. 452.
12
Язык—дом бытия права. Право в его фактичности есть текст в работе; это нескончаемый диалог на тему о том, что есть «право» — «не право». Поэтому мы совершаем грубую ошибку, когда говорим, что право — это система непререкаемых, неизменных норм, существующих объективно. Текст права — это не продукт деятельности законодателя или правоприменителя, не результат чтениятолкования, т. е. конечный смысл текста, но поиск смысла текста=права, как постоянная деятельность1 по проявлению эффекта права в дискурсе. Норму права нельзя трактовать как законченное высказывание законодателя, отрешенное от речевого и реального контекста интерпретации, противостоящее невозможному активному ответу. Мы вопрошаем текст закона о праве, а в ответ — шум языка, отсылание одних текстов к другим, игра слов. И только усилием воли возможно актуализировать на время смысловую комбинацию в текстуре и выдать ее за «правовое», для данной аудитории, в данном месте, в данное время.
Разве не речедеятельностью создалось право? Разве не язык есть предел и сама бытийная основа юридической реальность? Право немыслимо без языка и речи. Но разум это и есть язык. Мысль изобретает речь. Но без речи невозможна мысль. Как утверждал Л. Витгенштейн, «Мы не можем выразить посредством языка то, что само выражается в языке»2. «Право» создано языком; он составляет исходное начало его бытия и развития.
Язык говорит правом, а не право говорит языком. Как утверждает феноменология, человек, живущий в мире, не просто снабжен «я» как некоей оснасткой, — но на «я» основано и в нем выражается то, что для человека, вообще, есть мир. Для человека мир есть «тут» в качестве мира. Ни для какого другого живущего в мире существа мир не обладает подобным тутбытием. «У присутствия есть язык». Это «тутбытие мира» есть языковое. «Правотут» есть актуальное для аудитории суда значение текста закона, полученное в результате интерпретационной деятельности сторон.
М. Хайдеггер замечает, что «.человек кажет себя как сущее, которое говорит. Это значит, не что ему присуща возможность голосового озвучания, но что это сущее существует способом раскрытия мира и самого присутствия»3.
Бытиевмире не может быть ни чем иным, как язык. Исконная человечность «я» означает исконно языковой характер человеческого бытия в мире. Мир является человеку миром лишь постольку, поскольку он получает языковое выражение. «Сам язык и только его можем мы помыслить. Язык есть; язык и ничего, кроме него. Язык есть язык. Логически вышколенный, все рассчитывающий и потому весьма надменный рассудок назовет эти положения ничего не значащей тавтологией. Дважды повторенное одно и то же: язык есть язык; как это может способствовать движению дальше? Но мы и не хотим уходить дальше. Ведь, мы можем оставаться там, где пребываем.
Не знаю, даже, можно ли ее назвать герменевтической, понимаемой, как углубление смысла. Скорее, речь идет о его производстве, игре.
Ц и т по: Прието А. М о р ф о л о г и я р о м а н а // Семиотика. — Б л а г о в е щ е н с к , 1 9 9 8 . — Т . 2.— С . 416.
•а
Хайдеггер М. Б ы т и е и в р е м я . — М . , 1 9 9 7 . — С. 165.
13
Поэтому задумаемся: как обстоит дело с самим языком? И ответим: язык говорит»1.
Х.Г. Гадамер продолжает: «Не мы говорим на языке, но язык «говорит на нас.»2.
С этим выводом согласуются взгляды русских представителей «философии имени» С.Н. Булгакова, П.А. Флоренского, А.Ф. Лосева. Так, П . А . Флоренский пишет: «В языке, как таковом, заложено объяснение бытия»3. Язык представляет собой саморазвивающуюся среду. «Язык есть Среда, через которую сообщается мысль одного с мыслью другого, есть посредник, а никак не орудие»4. Язык — это миропонимание. По Бахтину, это специфичный для данной культуры способ словесного оформления, осмысления мира.
Феноменология, философия языка смыкается с лингвистической теорией, риторикой и психоанализом по вопросу о языковой природе человеческого бытия в мире и речевом устройстве общества.
Как отмечает Э. Сепир, хотя язык может рассматриваться как символическая система, сообщающая, обозначающая или иным способом замещающая непосредственный опыт, он в своем конкретном функционировании не стоит отдельно от непосредственного опыта и не располагается параллельно ему, но тесно переплетается с ним. Нередко трудно провести четкое разграничение между объективной реальностью и нашими языковыми символами, отсылающими к ней; вещи, качества и события, вообще, воспринимаются так, как они называются. Для нормального человека всякий опыт, будь он реальным или потенциальным, пропитан вербализмом6.
По Аристотелю, общественное, государственное устройство есть, прежде всего, речевая организация общества. Публичная речь связана с общественным устройством и характером организации социальных условий публичной речи. Государства различаются в зависимости от того, как в них законом и обычаем организована речь. Успех того или иного общества и государства зависит от того, в каких формах организована речь и сколько таких форм применяется.
Речь является не только тем, что составляет основной признак общества — общение, но и определяет саму структуру общества и динамику его изменений. Речь, как было установлено еще софистами, — это средство общественного управление. Общество есть общение, речевое общение. Разговор есть основа социальности. И судебная речь, с которой мы ассоциируем уголовное судопроизводство, есть, по сути, один из родов речи, составляющих важнейшее условие существования общества. В.Д. Катков
1 Хайдеггер М. Язык. —СПб., 1995. — С. 4. 2Гадамер Х.Г. Истина и метод. — С. 535.
3 Цитпо: Безлепкин Н. И. Философия языка в России: К истории русской лингвофило
софии. — СПб., 2001. — С. 367.
4 Безлепкин Н.И. Указ. соч. — С. 293.
5 См.: Сепир Э. Язык: Избранные труды по языкознанию и культурологии. — М., 1993.
— С. 227, 228.
6 См.: Рождественский Ю.В. Теория риторики. — М., 1997. — С. 20, 21
14
замечает: «Если бы у простого человека не было никакого представления о власти и норме поведения, он не мог бы создать из себя государства. А откуда мы можем познакомиться с его общими юридическими или гражданскими представлениями? — Из языка»1. И далее он заключает: «Коллективная личность, которая создала русский язык . о собственных правах, как и о правах окружающих людей, .знает мало;. не знает конечных целей установленных обязанностей . повинуется им более инстинктивно, чем сознательно . не знает, каковы те основания, на которых зиждется власть принуждения»2.
Юридическая форма зависит от развития форм речевого общения. Возможности общения, прежде всего — речевого, связаны с техническими средствами общения: устной речью, письменной речью. Юридическая форма возникла из письменной речи (письма). Различные жанры юридической речедеятельности (в частности, предварительное следствие) выросли из судебной речи.
Многие современные исследователи разделяют точку зрения античной риторики, что в основе человеческого знания лежит молва — рассказ. Что есть доказывание, как не повествование? Что есть повествование, как не доказывание? Познание в уголовном судопроизводстве имеет нарративную природу. Его следует рассматривать, как понимание текста. Судебное доказывание нужно исследовать, исходя из закономерностей речевой коммуникации. Все продукты человеческого разума имеют речевую основу. Основания судебного доказывания, как аргументирования, лежат в закономерностях речевого общения. Аргументация в судебной речи построена на выявленных еще античной риторикой фигурах речи, т. е. приемах по производству смысла (мысли). Поскольку мысль изобретается речью, поскольку юридическое познание не может не быть нарративным, постольку не может не быть дискурсивным его результат, принимаемый за истину и если Р. Барт провозгласил тождество языка и литературы3, то мы утверждаем гомологию права и языка. Нарративность — это первооснова правопонимания или производства «правового» смысла в текстовых полях. Итак, по нашему мнению, все, что мы можем отнести к понятию «право», есть продукт языка. Все юридические явления — языковые феномены. Нет ничего юридического, что бы ни было лингвистическим. Единственное основание юриспруденции — язык. Надо пересмотреть систему привычных взглядов на отношение языка и права, чтобы увидеть в языке не средство выражения права, а подлинную реальность права. Если исходить из отдельных слов, строящих речь, то право есть слова и сочетания слов. Право есть текст. Язык говорит участниками уголовного судопроизводства. Судебная речь — дискурс уголовного суда — есть существо уголовного судопроизводства. Генезис, развитие юридических форм судопроизводства обусловлен изменениями, которые претерпевает речевая деяКатков В.Д. К анализу основных понятий юриспруденции. — С. 119,120. Катков В.Д. Указ. соч. — С. 121. Цит. по : Рикер П. Время и рассказ. — М.—СПб., 2000. — Т. 2. — С. 39.
15
тельность в обществе. Изменения законодательства следуют за языковым дрейфом, с которым связано изменение языковой картины мира человека,
народа.
Юридической науке совсем не обязательно для развития своего знания делать многозначительные ссылки на социальноэкономические, политические, биологические, психические и пр. «реальности». Ей достаточно дискурса. Не больше, но и никак не меньше. В области уголовного судопроизводства нет иной реальности, кроме текстовой. Поэтому следует говорить о языке уголовного судопроизводства вместо «права», понимаемого, как устойчивая система нормативнотождественных форм, с раз и навсегда вложенным в них содержанием — системой правовых норм. Язык уголовного судопроизводственного «права» говорит в контексте конкретного речевого взаимодействия и порождает «правотут». Оно воплощено в судебной истине, которая, таким образом, — вся в словах. Язык заставляет проговаривать речедеятелей «истину», признаваемому таковой слушателями — аудиторией. В отсутствие языка, речи сама постановка вопроса об истине невозможна. Мы исходим из фундаментальной заинтересованности познания, осуществляющегося как событие воли и вызывающее — через фальсификацию — эффект истины1. Судебная истина — это то, что принимают за истину говорящие на данном языке; она обусловлена состоянием речевого знания в данную эпоху. Судебная истина есть одно из средств, употребляемых властью для упорядочивания общественных — речевых отношений. Само уголовнопроцессуальное право, упорядочивающее порядок судебную речь, выработалось в ходе развития речедеятельности в обществе. Полагаем, социальность имеет языковую природу. Нормативность производна от грамматичности, истинность — от риторичности. Язык уголовного судопроизводства по отношению к каждому индивидуальному сознанию члена данного языкового коллектива существует объективно. Но это не неизменная и не неподвижная система норм. «Реальное право» есть результат речевого взаимодействия; это эффект дискурса, т. е. психолингвистический феномен, который существует в психике говорящего и слушающего. Психолингвистический феномен права неотделим от языкаречи в смысле совокупности возможных контекстов интерпретации текста закона. Интерпретация, понимание, доказывание в суде по своей природе риторичны; задействуют фигуративный строй языка, а также идеологию.
И, наконец, еще можно предположить, что уголовное судопроизводство — это языковый либидиальный аппарат, посредством которого происходит проговаривание насилия, необходимого для поддержания порядка в обществе. Это одна из семиотических практик власти по сохранению социальной структуры.
Вышеприведенные утверждения не являются оригинальными. Мы только привели и дальше будем приводить то, что было сказано в науке о язы1 См.: Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности: Работы разных лет. — С. 346.
16
ковой природе права и юридического познания1. Отметим, что идея о редукции права к языку высказывалась достаточно давно. Так, еще В.Д. Катков отмечал: «Право» само по себе. не выражает ни этической, ни юридической нормы и, как понятие формальное, всегда предполагает наличность, явную или неявную, нормы поведения, к которой оно относится. Эта норма и составляет основное материальное понятие юриспруденции. Уклонившись от требований языка, юристы без всякого основания создали из «права» материальное понятие о какомто несуществующем общественном или культурном явлении и этим создали себе искусственные затруднения. Указанная двойственность окраски перешла и на это мифическое явление, являющееся то чемто вроде кодекса нравственности, то чемто, отличным от него: не то совокупностью законов и других принудительных норм, не то и еще чемто особым. Из области действительности они переселились в фантастическую область образов самого изменчивого и неопределенного характера. Столь долго волнующий континентальных юристов . вопрос о «праве» принадлежит собственно науке о языке. Юристтеоретик должен быть до известной меры филологом [.] он должен и не может не подчиняться законам языка данного общества, но он должен делать это сознательно»2.
В.Д. Каткову же принадлежит и замечание о том, что юристтеоретик — это толкователь правовых понятий, живущих в народном языке3.
Л.И. Петражицкий также большое внимание уделял языковому фактору. Ему принадлежит интересное наблюдение, что фактически образование понятий и обоснование предлагаемых определений (поскольку оно, вообще, предпринимается) зиждется на общих или профессиональных привычках называния". Так же, как в области кулинарии, существует понятие «зелень» применительно к некоторому классу растений, так же и юристы определенный разряд явлений привыкли называть «правом»5.
Таким образом, «право», как то, о чем говорят юристы, есть результат профессиональноюридического словоупотребления, эффект дискурса. Есть ли за горизонтом языка, вне жанровой привычки словоупотребления еще некая реальность, «глубинная» сущность «права»? Мы усомнились в этом. Мы усомнились в бытие «права». По крайней мере, в том, как нам до сих пор объясняли его бытие. Может ли быть какоелибо иное объяснение феномена права? Где искать опору юридического мира? В поисках ответов на эти вопросы мы пришли к словам, тексту, языку.
Наша скромная роль сводится к комментированию уже сказанного. Каткое В.Д. Указ. соч. — С. 123. Катков В.Д. Указ. соч. — С. 69.
Петражицкий Л.И. Введение в изучение права и нравственности. Эмоциональная психология. — СПб., 1905. — С. 48. См.: Петражицкий Л.И. Указ. соч. — С. 55—56.
17
2. О законологии и о словоправии
На языковую сторону юридического бытия обращали внимание многие философы права. Однако, в силу ряда причин, языковому фактору придавали вторичное, инструменталистское значение. Так, советская юриспруденция вместо языка в центр правового универсума поместила социальноэкономический базис, якобы, порождающий нормативность. По мнению советских правоведов, язык только отражает правовые сущности, но никак не определяет и не предписывает их. Особенно ярко этот взгляд на соотношение языка и права проявился в первоначальный период советского правового строительства, отмеченный повышенным интересом v. языку закона\ Ученые считали язык средством выражения воли победившего класса, которая творит новый мир. Пределов для правотворчества не видели2. Проблему усматривали лишь в том, чтобы наиболее эффективно использовать языковую форму для создания законов, адекватно выражать в них волю пролетариата.
«Лингвоюридические» исследования продолжались и в дальнейшем. Особенно интенсивно они развиваются в последнее время3. Достаточно быстро формируется пространство синтетического знания на стыке правоведения и языкознания. Свидетельство тому — появление таких междисциплинарных научных направлений, как юридическая лингвистика, судебная лингвистика". Однако, подход к пониманию отношения языка и права остается, в основном, прежним. Именно на этом ключевом вопросе —
0 соотношении языка и права — мы остановимся прежде всего.
1 См.: Ильинский И. Я з ы к закона // Советское строительство. — 1927. — № 8 и 9;
Лаптев А. Я з ы к закона // В л а с т ь советов. — 1 9 2 9 . — № 52; Винавер М. З а к о н о д а т е л ь
ная техника // П р а в о и жизнь. — 1 9 2 6 . — Кн. 2 — 3 ; Е щ е раз о языке законов ( р е д а к ц и
о н н а я статья) // В л а с т ь С о в е т о в . — 1930. — № 1 4 ; Презент М. Я з ы к законов // С о в е т с кое строительство. —1931. — № 4/57; Гродзинский М.М. Законодательная техника и уголовный к о д е к с // В е с т н и к советской юстиции. — 1928. — № 19; Равич. О я з ы к е законов// С о в е т с к а я юстиция. — 1 9 3 4 . — № 6; Верховенский П. Литературные ф о р м ы и стиль советских законодательных актов // Власть Советов. —1929. — № 13.
Аналогичная интенция (хотя в более сдержанной форме) прослеживается и в текстах 6 0 - х г о д о в . См., напр.: Бахчисарайцев Х.Э. О законодательной технике и я з ы к е нормативных актов // Правоведение. — 1960. — № 4; Брауде И.Л. Вопросы законодательной техники // Советское государство и право. — 1957. — № 8; Ильин И.К., Миронов И.В. О ф о р м е и стиле п р а в о в ы х актов // С о в е т с к о е г о с у д а р с т в о и право. —1960. — № 2.
2 Для большинства советских юристов закон и был воплощением права, без остатка.
3 Следует констатировать не только очередной всплеск проявления интереса ю р и с
тов к языковой проблематике (что уже не раз бывало), но и качественно новый уро
вень исследований.
4 См., напр.: Юрислингвистика—2: русский я з ы к в его естественном и ю р и д и ч е с к о м
бытии: Межвуз. сб. науч. тр. / П о д ред. Н.Д. Голева. — Барнаул, 2000; Право: Сборник
у ч е б н ы х программ. — М . : «Юристь», 2001; Юрислингвистика—3: П р о б л е м ы ю р и с
лингвистической экспертизы: Межвузовский сборник научных трудов / Под. р е д .
Н . Д . Голева. — Барнаул: Издво Алт. унта, 2002 и др.
Инструменталистский подход к трактовке роли языка по отношению к праву является для современных ученых основным. «Право» понимается юристами и лингвистами как нечто объективное (даже если это абсолютная идея), языковая форма его схватывания — как нечто относительное, преходящее. Как пишет А.Ф. Черданцев: «Язык есть средство реализации, своеобразной материализации процесса и результатов познания. Это положение относится и к правовому регулированию. И здесь язык выступает как средство его материализации и реализации»1.
Этот инструментализм так или иначе подразумевается повсюду: «язык есть орудие», письмо есть приставка к этому орудию. И таким образом, предполагается внеположенность письма по отношению к речи, речи по отношению к мысли, означающего по отношению к означаемому, как таковому2.
Следует сказать, что метод советской, как и современной отечественной юридической науки, — это частный случай логоцентристской установки на познание юридических феноменов и роли в этом познании языка. Эту установку мы называем законологией. Закон (право) как объект и логос, как инструмент познания объекта — закона — такова ее суть. Нормативизм — это законология в квадрате. Однако, и в том случае, когда под правом понимают нечто большее, включая в него элементы психологии, идеологии; действия, отношения и пр., суть логоцентристского мировоззрения не меняется. Юридический позитивизм, исходящий из предположения о самодостаточности, объективности закона или права (т. е. смысла), — это все законология.
«Язык по отношению к праву выполняет, как бы, две взаимосвязанные функции — отобразительную (выражает во вне волю законодателя) и коммуникативную (доводит эту волю до сведения участников общественных отношений»3. Приведенное высказывание является для юриспруденции традиционным4. Логоцентризм проявляется в предположении (иногда это делается неявно и даже неосознанно), что нормативная ценность существует объективно. Познающему субъекту доступно познание Права через Логос. Так что, Право (норма) существует объективно. Независимо от языка. Оно познаваемо в той или иной степени субъектом посредством логоса. Соответственно, язык—это средство «отображения», «коммуникации», т. е. формулирования, передачи нормы, императива. Лингвистической формой при передаче правовой ценности — значения — пренебрегают. Якобы, Означаемое — Право — существует само по себе, объективно, независимо от Означающего. Как будто, текст и смысл это не одно целое. Роль «означающего», получается, что вторична, служебна и в какойто мере случайна. В то же время Естественное Право, Идея Права, Право как Нечто —
Черданцев А.Ф. Л о г и к о - я з ы к о в ы е ф е н о м е н ы в праве, ю р и д и ч е с к о й н а у к е и практике. — Екатеринбург, 1993. — С. 8.
Деррида Ж. О грамматологии. — М . , 2000. — С. 216.
Язык закона / П о д ред. А.С. Пиголкина. — М., 1990. — С. 8.
• - м . , н а п р . : Черданцев А.Ф. Логикоязыковые ф е н о м е н ы в праве, ю р и д и ч е с к о й н а уке и практике. — С. 5—12.

18
19
есть. «Но это немыслимое бытие права.» — должны сказать мы вслед за
Л. Петражицким.
Э. Бенвенист указывает, что из факта неосознанности производимых нами языковых операций и из того, что «.мы можем сказать все, что угодно», [.] проистекает то широко распространенное [.] убеждение, будто процесс мышления и речь — это два различных в своей основе рода деятельности, которые соединяются лишь в практических целях коммуникации, но каждый из них имеет свою область и свои самостоятельные возможности; причем, язык предоставляет разуму средства для того, что принято называть выражением мысли. Конечно, язык, когда он проявляется в речи, используется для передачи «того, что мы хотим сказать». Однако, явление, которое мы называем «то, что мы хотим сказать» или «то, что у нас на уме», или «наша мысль», или какимнибудь другим именем, — это явление есть содержание мысли; его весьма трудно определить, как некую самостоятельную сущность, не прибегая к терминам «намерение» или «психическая структура» и т. п. Это содержание приобретает форму, лишь когда оно высказывается, и только таким образом. Оно оформляется языком и в языке»1. И далее он заключает, что мы существуем в рамках «языка, который действует постольку, поскольку он выражает»2.
Но язык не только «выражает» — высказывает то, что я вижу, высказывает то, что есть, но он «действует»: как pharmakon, он обладает способностью изменять другого или меня самого, а, значит, — способен творить, создавать мир эффекта. Эффект «права» производится языком, речью.
Между тем, правоведами роль языка предельно упрощается и сводится к некоему проводнику, о самостоятельном значении которого по отношению к мысли вспоминают в редких случаях (например, когда идет речь о «грамматическом способе» толкования нормы права). Выражение «воля законодателя» служит как фигуральное обозначение некоей «Истины» нормы. Эта Истина, якобы, объективна, и поэтому весь арсенал языковых — познавательных средств юриста направлен на ее завоевание.
«Право способно воздействовать на волю и сознание людей только с помощью языка. Именно язык служит средством передачи информации о содержании правовых предписаний»3. При этом в правоведении доминирует представление о праве как замкнутой дедуктивной системе: подчеркивается, что право — это система норм. Наделение права свойством системности неразрывно связано с юридическим формализмом. Но последний феномен явно показывает языковую сущность права.
Формализм, системность — это такие бесспорные свойства права, в которых воплощена его сущность. Очевидно, — языковая. Но нет, наряду с ними, праву приписывают и другие свойства, а именно: быть мерой свободы или волей господствующего класса или средством урегулирования общественных отношений и т. п. Отсюда следует вывод, что язык служит
Бенвенист Э. О б щ а я лингвистика — М . , 1 9 7 4 . — С. 104—105. Ц и т . по: Кассен Б. Э ф ф е к т софистики. — М . — С П б . , 2000. — С. 152. Язык закона / П о д ред. А.С. Пиголкина. — С. 7.
20
только средством передачи воли законодателя, доведения ее до сведения участников общественных отношений. При этом чаще всего получается, что в понимании сущности права на первый план выходят именно реальности, как бы, внеязыковые. Системность, логичность, формальность права текст, язык права (закона), юридическая техника — все эти категории служат правоведам лишь способами, средствами — «объективизации» сущности — ценности права (как бы их ни понимали).
Н.А. Власенко пишет: «Язык права — часть общеправового языка, лексикон нормативных и официальных интерпретационных актов. Он неразрывно связан с текстом права, вне его не существует. Текст права есть объединение правового лексикона и его стилевых закономерностей. Это одно из важнейших выражений права, форма его существования. В текстах права официально (нормативно, в нормах права) фиксируется воля и интересы нормодателя, воплощаясь затем в общественную практику. Немаловажную роль в фиксировании воли нормодателя играют, если говорить обобщенно, юридическая словесность, способы построения норм, организация нормативноправовых документов и др.»1.
В одном из наиболее интересных отечественных исследований, посвященном законодательной стилистике, утверждается, что язык является речевой формой законодательного произведения. Язык должен стать действительностью законодательной воли2. А.А. Ушаков разделяет всеобщее убеждение, что право есть. Однако, он один из немногих поставил вопрос о взаимопроникновении права и языка и их взаимоотчуждении. «Изучение языка и права показывает, что язык, наряду со своими главными функциями, выполняет в известной степени и функции, связанные с регулированием поведения людей, т. е. язык выступает в качестве регулятора общественных отношений, в чем, как известно, и состоит суть права. Разумеется, эта общность языка и права содержит в себе принцип различия. Но факт остается фактом, что принятые формы употребления слов иногда определяют и формы поведения людей»3.
Некоторые авторы рассматривают «текст права, как некий особый концептуальный мир, олицетворяющий область должного»4. Однако, и в этом определении текст выступает по отношению к праву опять же, как нечто, ценное не само по себе, а лишь в качестве своего рода упаковки, из недр которой извлекается объект интереса5.
Логоцентризм определял и определяет мышление юристов даже в тех случаях, когда они выходят за рамки нормативизма. Автономному субъекту познания противостоит объективная реальность в виде объекта познания.
В полной мере это положение разделяется и процессуалистами. Рассмотрим на примере рассуждений профессора В.М. Савицкого (своего рода Власенко Н.А. Я з ы к права. — Иркутск, 1 9 9 7 . — С. 32
Ушаков АЛ. Очерки советской законодательной стилистики. — Пермь, 1967. —С. 14. Ушаков А.А. Указ. соч. — С. 20.
u С м . : Грязин И. Текст п р а в а . — Таллин, 1 9 8 3 . — С. 1 0 7 ; Власенко Н.А. У к а з . соч. — 15 и след.
ЛотманЮ.М. Указ. соч. - м., 1999. —С. 11.
21
классических и по признаку авторитетности имени исполнителя текста, и по уровню разработки проблемы), как трактуется роль языка в познании процессуальноправовых феноменов1.
В ходе познания в юридических понятиях закрепляются наиболее существенные, наиболее юридически значимые и поэтому самые важные сведения об явлениях окружающего мира2. В правовых понятиях сконцентрирована информация о реальной действительности3. Обратим здесь внимание на следующее обстоятельство: все содержание понятия есть представление смысла как первоосновы, который заложен в объективной реальности. Субъект познания, как автономный центр системы представлений, подразумевает, что смысл изначально присутствует в познаваемых явлениях. На этом основывается интуиция классической метафизики: познание осуществляется ради смысла, обладающего абсолютной полнотой. Смысл изначально присутствует, задача науки состоит в том, чтобы познать его. Словом, смысл — это нечто вроде вещи, которую исследователь должен обнаружить во вне (реальной действительности). Наука предстает как фабрика по производству смыслов — неких идеальных предметов, соотносимых с реальностью различным образом. Итак, имеющиеся «смыслы» задают определенные способы речевой коммуникации: будучи, как бы, «вещами», смыслы (мысли) могут «передаваться» из головы в голову, а еще точнее — вкладываться в голову. Главную роль в этой операции играет язык, понимаемый как посредник, как средство, которым передается (вкладывается) смысл. Единственное назначение речи состоит в том, чтобы просто донести смысл от одного актанта коммуникации к другому. Так, В.М. Савицкий утверждает, что термин — это языковая форма выражения юридического понятия4.
Таким образом, понятие — это мысль, отражающая определенное явление объективной реальности; термин же выступает средством выражения мысли. И то, и другое являются орудиями представления смысла, обнаруживаемого в ходе познания. Первое — активное, второе — пассивное, техническое, не обладающее самостоятельным познавательным значением, но служащее формой объективизации в реальности мысли.
Источником смысла для правоведов, придерживающихся материалистического мировоззрения, служит, в конечном итоге, объективная реальность. Так, В.М. Савицкий пишет: «Смысл выявляется из лексики языка и семантической соотнесенности указанных слов со всем контекстом»5. Однако, этим источником может быть и нечто иное, например, Бог, Абсолютная идея и прочие «первоначала».
Метафизичность подобного подхода становится особенно очевидной, если мы выйдем из рамок контекста позитивного права, подвергнув сомнению его «действительность». Рассмотрим бытие права как процесс стаСавицкий В.М. Я з ы к п р о ц е с с у а л ь н о г о закона: Вопросы терминологии. — М , 1 9 8 7 . — С . 56.
2 Савицкий В.М. Указ. соч. — С. 59
3 Там же.
4 Савицкий В.М. Указ. соч. — С. 50.
5 Савицкий В.М. Указ. соч. — С . 43.
22
новления некоей значимой величины, способной руководить поведением людей. В этих условиях следует признать, что нет изначальных смыслов, предшествующих словам. Невозможно представить и «закрепить» их в виде единой понятийнотерминологической системы, поскольку не существует единого контекста, в котором должен интерпретироваться текста закона. Последний текуч, поскольку невозможно прервать интерпретацию его: некто все время говорит. Значит, надо перестать смотреть на акты образования смысла текста закона как на отблеск истины, но обратиться к ним в их самодостаточности, событийности.
Полагаю, что именно этими соображениями должен определяться подход к познанию отечественного процессуальноправового бытия. Поэтомуто я в принципе исключаю возможность существования некоего всеобъемлющего метаправового языка, вмещающего все многообразие правовой действительности. Тем более, что источником изначального смысла знаков этого языка могла бы быть помыслена только абсолютная власть. Именно поэтому апелляция к авторитету власти и есть основной аргумент юридического позитивизма. Других аргументов у него не может быть.
Юридический позитивизм рассматривает право как некую трансцендентальную (реальную) вещь. В отношении нее, по крайней мере, можно строить какието смысловые конструкции, а, может, даже и познавать его. Признаем мы или не признаем возможность понимания права, в любом случае классический правовой дискурс исходит из принципиального допущения, что смысл в познаваемых явлениях существует. Объективное существование смысла, а, значит, — права как такового, без текста — вот ключевой момент, с которым мы не согласны. Мы считаем, что значение юридических конструкций не является отражением никакой иной «объективной реальности», кроме, как текстовой. Смысл создается самим интерпретатором юридического текста. Смысл застывает в форме юридических конструктов и прочитывается как «правильный» в данном контексте. Но правильность смысла юридических текстов определяется не их отношениями референции с объективной реальностью, а синхроническими1 отношениями с другими синтагматическими2 цепями
С и н х р о н и я — состояние языка на данный м о м е н т , к о т о р ы й е с т ь с и с т е м а ч и с т ы х ценностей, ничем не определяемая, кроме как наличным состоянием входящих в ее с о с т а в ч л е н о в . В с е части языкадолжны рассматриваться в их синхронической связи. Например, толкование нормы (речь) в данный момент базируется лишь на данном состоянии законодательства (предыдущие состояния не учитываются). " В языке можно выделить минимальные единицы носителей определенных звуковых качеств — «фонемы». Комбинации фонем образуют «монемы», являющиеся носител я м и значения. В различных сочетаниях монемы образуют крупные единицы — «синт а г м ы » . Синтагма (дословно — «нечто соединенное») выражает в р е ч е в о й цепи отнош е н и е комбинации м е ж д у двумя или несколькими элементами: словосочетание, часть предложения, целое предложение. Синтагма выражает отношение м е ж д у членами в речевой цепи in praesentia. И, наоборот, парадигма, имеющая р е ш а ю щ е е значение для существования смысла, — это отношение оппозиции между двумя или больше элементами, при отсутствии одного или нескольких из них, т.е. речь и д е т об отношении
отсутствии противопоставляемого члена ассоциативного ряда. Очевидно, юридичесоя1~ вХНИКЭ " а в о д и т первичные связи между синтагматическими цепями. Она предвад а п ь н е й ш е е г е р м е н е в т и ч е с к о е прочтениепрочтенияпрочтенияпрочтения.
23
в текстовом поле. Свойство формальной определенности права, видимо, можно выразить синхронией, которая существует в языке.
Современные авторы указывают на интегрирующую роль языка для нормативноценностных систем. Язык, по их мнению, занимает доминантную позицию в понимании ценностного. Язык опосредует нормативноценностные системы, он их выражает. В среде языка живут системы императивов. В результате язык может быть средством управления вследствие «растворенности» в нем нормативноценностных императивов1.
Признавая «реальность» объективного права, т. е. права, «реально вне нас существующего» в виде совокупности норм и учреждений, юристы в то же время весьма туманно и замысловато говорят об этой реальности. Вся современная философия права, в конечном итоге, приводит к признанию существования Абсолютного духа (по Гегелю) или Воли Субъекта. Но Бог умер, и мы не видим необходимости поставить кого бы то ни было на его место. Воля к власти говорить о праве/неправе, которая обуславливает борьбу интепретаций за истинный смысл текста, бессубъектна. Она растворена во всех нас, как воля к жизни, как проявление инстинкта самосохранения. Поэтому нет вечных истинных правовых ценностей, не доступных критике. Есть желание творить право, утверждать свою волю, но оно происходит от конфликта символического и реального в психике человека2. Психическая личность человека расколота. В той части его психики, в которой укоренены языковые коды — символической — укоренено и право, как психическая реальность. Человек — это существо говорящее. Говорящее, — значит, — юридическое.
Психологическая теория права Л.И. Петражицкого поставила под сомнение традиционные представлени

  По вопросам приобретения пишите zakaz@best-students.ru

У нас на сайте:
дипломные работы юриспруденция экономика история рефераты на заказ контрольные работы на заказ Санкт-Петербург скачать конспекты книги учебник для вузов экономика скачать реферат курсовую работу бесплатно без регистрации рефераты
учебники по юриспруденции скачать Большой выбор готовых работ Антиплагиат учебник скачать бесплатно



Copyright © 2003-2016 Магазин готовых студенческих работ BEST-STUDENTS.ru

Rambler's Top100